СИМУЛЯКР, ФЕЙК ИЛИ ПОДОБИЕ: ОТ РЕЧЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ДО ВЕРБАЛЬНЫХ ПРАКТИК БЕНЕФИЦИАРНОЙ ДИСКУРСИИ

Романов А.А.

Тверской государственный университет
Тверь, Россия
е-mail: romanov_tgsha@mail.ru

 

Памяти Е.Ф. Тарасова – отечественного

лингвиста, учёного, переводчика и

замечательного человека посвящается

 

Задача предлагаемой статьи / размышлений не сводится к пересказу или оценке идейного наследия отечественного лингвиста Евгения Фёдоровича Тарасова, одного из основателей – наряду с А.А. Леонтьевым,
Ю.А. Сорокиным, Н.В. Уфимцевой и А.М. Шахнаровичем – группы отечественной психолингвистики в Институте языкознания АН СССР, специалиста в области перевода, теории речевой деятельности, когнитивной лингвистики и лингвофилософии, организатора многочисленных симпозиумов и конференций в нашей стране, а представляет собой взгляд на ряд актуальных в современной когнитивистике вопросов сквозь призму наших личных и научных контактов с Е.Ф. Тарасовым.

Наше знакомство состоялось в 1982 году, когда Е.Ф. Тарасов любезно согласился выступить официальным оппонентом по моей кандидатской диссертации на тему «Коммуникативно-прагматические и семантические свойства немецких высказываний-просьб», которая была защищена в том же году в Калининском (ныне – Тверском) государственном университете. С тех пор наши научные и личные контакты не прерывались и выдержали испытание временем на протяжении сорока с лишним лет. Особо плодотворным периодом в плане научного сотрудничества следует признать период нашего совместного сотрудничества в редакции электронного научного журнала «Мир лингвистики и коммуникации» (www tverlingua.ru), в которой Е.Ф. Тарасов курировал более 12 лет работу интегративно-научного направления, связанного с проблемами лингвокогнитологии, психолингвистики, лингвофилософии и теории речевой деятельности.

Уместно заметить, что проблемы когнитивной лингвистики, в широком смысле этого термина как составной части глобальной интегративно- исследовательской программы под названием «когнитивные науки», занимали в течение полувека особое место в научном творчестве Е.Ф. Тарасова [см.: Тарасов, 1983; 1985; 2021; см. также:  Мыскин, Тарасов, 2023; 2024; Мыскин, Тарасов, Пильгун, 2020; Нистратов, Ощепкова, Тарасов, 2020; Тарасов А.Е., Тарасов Е.Ф., 2020].

В последнее время исследователь активно работал в купе со своими учениками над проблемой функционального разнообразия текстов, реализующих свои свойства в условиях цифровых технологий [Мыскин, Тарасов, 2023; 2024]. Было подмечено, что в цифровую и дистанционную эпоху происходит трансформация механизмов смыслового восприятия текстов в коммуникативном общении [Тарасов, Тарасов, 2020; Мыскин, Тарасов, 2024: 44]. Такая ситуация общения требует от коммуникантов формулировать мысль так, чтобы смысл не изменялся до момента получения результата совместной деятельности [Мыскин, Тарасов, 2023; 2024].

В этом контексте представляет значительный интерес проблема разграничения правдивых (истинных, фактуальных) сообщений от постправдивых или фейковых посланий (item: высказываний, языковых vs коммуникативных действий, дискурсивных практик), которая достаточна сложна и упирается в проблемное поле прагматико-оценочных и функционально-семантических разграничений таких понятий как «факт», «реальность», «вера» (в) и «доверие» (к), а также понятий «доксы», «истины», «лжи / обмана», «дезинформации» и «диффамации».

Следует принять во внимание, что на этом поле сломано достаточно копий между представителями различных научных направлений в философии, логике, журналистике, коммуникативистике, лингвистике, психологии, лингвокогнитологии, психолингвистики, риторики и неориторики. Сюда же следует отнести и «доксологию» как одну из разновидностей коллективной  эпистемологии, социологии, затрагивающую комплексную проблематику знания, типов знаний, соотнесённости знания с реальностью, его соответствие этой реальности, истинности и содержательности форм типов знаний и оперированием ими в соответствующих областях научных изысканий [ср.: Андреева, 1988: 155–169; Бехтерев, 1991: 189–215; Летов, 2012; Розенгрен, 2012; Романов, Романова, 2018; Субботский, 2022; Becker, 2002].

В работах, посвященных описанию регулятивного механизма распространения и внедрения «вирусных» или «фейковых коммуникативных практик», неоднократно отмечалось, что масштаб и интенсивность выхода с помощью цифровых технологий на авансцену массива сфабрикованного информационного воздействия на массового адресата прямо или косвенно создаёт проблемы искажения передаваемой информации и веры людей в эту искаженную и постправдивую информацию. Понятно, что цель такого воздействия сводится к тому, чтобы достичь абсолютного влияния (т.е. глобального – и психологического, и физического – доминирования) над коллективным адресатом или отдельной личностью и тем самым добиться у них изменения сознания в пользу интересах тех субъектов или «режиссеров», организующих такое «вирусное» или «фейковое» информационное воздействие [Романов, 1988; 2002; 2020; Романов, Романова 2017; 2020; 2024].

В этих обстоятельствах приобретают особую значимость и важность оценки наличия и возможностей потенциала
функционально-деструктивного и дезруптивного влияния при помощи разработанных и внедрённых в информационное пространство коммуникативно-дискурсивных технологий, средств и практик, «мимикрирующих» (подстраивающихся,  подделывающихся) под конкретный типаж или объект коммуникативного воздействия с целенаправленными приёмами, техниками и подходами для выработки вербо-логико-психологических «ловушек сознания» человека в виде образования словесного каскада «информационных меметико-регулятивных или вирусно-реплицирующих структур» [Романов 2002: 59–66; Романов, Романова 2017: 8–10; 2024; ср. также: Андреева 1988: 155–169; Бехтерев 1991: 189–215; 1994: 118–131, 155–191; Малышева 2023; 2024].

Попадая под влияние таких искусных «ловушек», человек автоматически (иррационально, не подвергая критике, без соответствующих «фильтров») принимает решение действовать не на основании своего личного знания о содержании получаемой информации, а с опорой на то, что такие действия, по его мнению и разумению, могут также повторять или делать и другие люди, принимая их за привычно-игровые ритуальные действия [Романов 1988: 69–73; 2002: 62–64; 2020: 88–93; Романов, Романова, Федосеева, 2013].

Очевидно, что человека, попавшего под такое влияние, нацеливают на создание иных (других, контрарно конкурирующих, противоположных или даже противоправных) систем коммуникативных практик массовой – в том числе и сетевой («свободной») – коммуникации, чтобы он своими действиями (или своим поведением) оказывал определённое влияние на систему рассуждений и убеждений другого человека или на коллектив людей.

Такое воздействующее влияние осуществляется посредством подаваемых (специально созданных, «срежиссированных», «сконструированных», подсказанных) ему через инфраструктуру уже существующих или вновь создаваемых информационных источников (платформ) тех или иных ложных «фактов», псевдофактов, «мифологических историй» или симулякров в виде «фейкньюз» и всевозможных посланий уровня «хайли лайкли», которые из-за своей многозначности, семантической расплывчатости или «скользящей референтности» могут получать самые разные прочтения и интерпретации – вплоть до диаметрально противоположных [Романов 2002; Романов, Романова 2017; 2020; 2024].

В объёме заявленной проблематики уместно заметить, что в работах представителей Тверской лингвистической школы «Динамической модели регулятивной коммуникации» в течение целого ряда лет ведутся исследования в области постправдивой, фейковой, обманной коммуникации, направленные на выявление формирования и подачи типов, видов и подвидов искажённой информации, таких как диффамация, «красивые слова», «эвфемизмы», пост-правда, фейковые сообщения. К их числу относятся также коммуникативные послания, содержащие откровенную ложь, спрятанную за «хайли лайкли» и подаваемую потребителю в качестве истинной и правдивой информации, типичного и обыденного обмана, фантазийных россказней, «историко-мифотворческих» описаний и абсурдных вымыслов. Ряд работ представителей названной научной школы посвящён попыткам описать чем и насколько коммуникативно-дискурсивные практики с искажённой информацией отличаются, с точки зрения воздействия и передачи их смыслового объёма, от правдивой (фактуальной, настоящей, действительной) или полуправдивой (искажённой, недовысказанной, специально утаённой, спиндокторинговой) информации.

Не вдаваясь в детали, можно назвать сложившийся и существующий в настоящее время коммуникативный массив обманных посланий-практик, циркулирующих в глобальном информационном пространстве, одним условным, но достаточно популярным сегодня в информационной среде словосочетанием – «фейкореальность» (также – «фейковая реальность»).

«Фейкореальность» суть такая реальность, которая «хочет казаться» настоящей реальностью, но на самом деле таковой не является. Она только «притворяется» быть реальностью и «рядится» (маскируется) под неё по каким-то отдельным, пусть даже и характерным (или «псевдореферентным») признакам. Очевидно, что у такой реальности отсутствует область конкретной референции, которая (область) есть у той, действительно реальной ситуации, под которую фейковая реальность подстраивается или «рядится» [ср.: Кастельс 2016; Розенгрен 2012; Романов, Черепанова, 1998; Романов, Романова 2020; Субботский 2022].

Таким примером льстиво-обманных, лживых посланий, которые создают для вороны как адресата фейкореальность её способностей петь и быть «при красоте такой … царь-птицей» может служить фрагмент басни:

Вдруг сырный дух Лису остановил: Лисица видит сыр. Лисицу сыр пленил. Плутовка к дереву на цыпочках подходит;

Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит

И говорит так сладко, чуть дыша:

«Голубушка, как хороша! Ну что за шейка, что за глазки!

Рассказывать, так право, сказки!

Какие пёрышки! Какой носок!

И, верно, ангельский быть должен голосок!

Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,

При красоте такой и петь ты мастерица, –

Ведь ты б у нас была царь-птица!»

Вещуньина с похвал вскружилась голова,

От радости в зобу дыханье спёрло, –

И на приветливы Лисицыны слова

Ворона каркнула во всё воронье горло…

(И.А. Крылов. Ворона и лисица)

 

Становится понятным, что фейкореальность (фейковая реальность) суть такая реальность, которая не является тем, за кого себя выдает или тем, чем себя и экспонирует (выставляет напоказ), и презентирует (подаёт себя) одномоментно. При этом, однако, может возникнуть существенная неопределённость, которая заключается в том, что такую реальность можно также считать как просто «обманной»: см. термин – «обманная коммуникация» в [Романов 1988: 58–63; 2002: 41–66; ср.: Becker 2002: 35]), так и «поддельной» («подделкой»), «льстивой», «фальшивой» («фальшивкой») реальностью, которая также искусственно создана, «срежиссирована», преднамеренно сконструирована и в таком виде передаётся или подаётся адресату-потребителю. Иначе говоря, в такой коммуникации передаётся
не та информация, за которую она себя выдаёт. [ср.: Субботский, 2022].

В этих обстоятельствах сложно не принять во внимание тот факт, что ряд исследователей сходятся во мнении, полагая, что практически «любая коммуникация является частично обманной» [Becker, 2002: 35]. Как полагает Конрад Беккер, «обманная коммуникация может иметь много форм и выполнять различные задачи. Умолчание, преувеличение, двусмысленность, полуправда, ложное направление, притворство (или ирония, опирающаяся на сходные лингвистические модели) – все могут рассматриваться как виды обманной коммуникации». Кроме того, механизмы притворства могут даже присутствовать в ряде других ментальных процессах, таких, как «опровержение фактов или атрибуция в практике телепатии. В то время как намеренно обманная коммуникация безусловно преследует цель утаивания, непреднамеренно обманная коммуникация происходит вследствие ряда факторов, основанных на отсутствии контекста или на двусмысленности, вытекающей из смущения и недопонимания» [Becker 2002: 33–34; см. также: Романов 1988: 103–114; 2020: 74–83].

Очевидно, что отмеченная разброс трактовок фейковых сообщений vs фейковых практик, образующих фейкореальность, раскрывает масштабность проблем, связанных не только с разработкой критериев выявления и распознавания фейковой природы коммуникативных практик (сообщений), но и факторов, нацеленных на построение функционально-семантической (прагматической) типологии фейковых практик, которые вписывались бы в более значимый по объёму класс «вирусно-меметических, коммуникативно-дискурсивных проявлений или дискурсивных практик, принадлежащих сфере информационно-вербального воздействия на консциентальное пространство («вместилище») ментальных репрезентаций любого – как единичного, так и массового – адресата» [Романов, Романова, 2020: 443–445]. Становится ясным и то, что отсутствие критериев разграничения типовых сообщений, уходящих или удалённых напрочь от фактуальной реальности (то есть референтной соотнесённости), требует более тщательной проработки и поиска дополнительных функционально-семантических критериев, направленных на их разграничение и типологизацию как в структурном, функционально-семантическом, так и лингвопрагматическом аспектах.

Вместе с тем, в процессе поиска дополнительных критериев коммуникативно-семиотической и когнитивной сущности фейковых посланий, целесообразно не упускать из вида то обстоятельство, что отмеченная выше функциональная эффективность фейковых сообщений (посланий, сообщений, практик или просто фейков) основывается на их способности хорошо подстраиваться, имитировать или симулировать (подделываться под) реальные, конкретные сообщения и подавать себя («рядиться») в качестве таковых, реально существующих и правдоподобных посланий. Обозначенная подстройка является результативной потому, что фейки эксплуатируют фальшивые, но выдающие себя за реальные, истинные или правдивые сообщения, которые обладают свойствами «вирусной меметичности».

Иначе говоря, «вирусная меметичность» фейков способна стимулировать другим. сходным в конструктивном плане сообщениям, порождение свойств каузальной (т.е. обусловливающей, причиняющей) навязчивости и привязчивости, «прошивать насквозь сознание человека». Помимо этого, подстраиваясь под известную и уже принятую (закреплённую) языком ментальной репрезентации схему, меметика фейков обладает также способностью генерировать свойства магнетизирующей аттрактивности, то есть придавать силу, притягивающую к себе внимание, пробуждающую любопытство и интерес.

И такой механизм, стимулирующий генерацию меметических свойств фейкореальности, дополнительно окрашен эмоционально. При реакции на соответствующий стимул-сообщение перечисленные свойства ускоряют порождение «когнитивно-эмотивных мерностей» эмоционального состояния адресата-участника. К ним можно отнести такие свойства, как волнение, беспокойство, презрение, гнев, подавленность, разочарование, радость, лёгкость, беззаботность, потерю контроля над собственными действиями, которые влияют на сознание человека, делая его крайне уязвимым [Романов 2011; 2016].

Представленные в своей совокупности эти и другие факторные свойства (или свойства-факторы) создают такую коммуникативно-социальную ситуацию дискурсивной реальности, когда доминирующим фактором в ней становится апелляция к «личным убеждениям, личным эмоциям, личным верованиям, личному доверию власти, медиа, авторитетам шоу-бизнеса и т.п.», когда личные убеждения, предпочтения и ожидания, а также личные эмоции, Я-модальность личности рассматриваются (принимаются) адресатом (получателем, реципиентом) в качестве коммуникативно-справедливого мерила правды, воздействуют на его (т.е. адресата или получателя) консциентальную сферу эффективнее, чем ссылки на объективные факты или общеизвестные научные постулаты. При этом такие мерности (мерила) правды активно участвуют в формировании у получателя своей особой, образно-фейковой «картины мира» [Романов 2011; Романов, Романова, Морозова 2015; Романов, Романова 2018].

В связи с этим нельзя не согласиться с утверждениями нейробиологов о том, что «человеческое поведение определяет не разум, а эмоциональные процессы в старейших, первобытных участках структуры мозга» и что «именно они (т.е. эмоциональные процессы – А.Р., Л.Р.) влияют на сознательное восприятие окружающего мира. <…> Человек воспринимает информацию избирательно, в зависимости от типа эмоциональной системы. <…> Человек воспринимает только то, что ему интересно на эмоциональном уровне, противопоставляя удовольствие боли, похвалу – наказанию, выигрыш – проигрышу, ощущение «нравится» – ощущению «не нравится». … Все «сознательно» проживаемое сначала эмоционально окрашивается и оценивается на подсознательном уровне. <…> Эмоция является двигателем разума. Эмоции решают, что и как мы воспринимаем. <…> Эмоция – это правда»» [Traindl 2007: 11–12, 16–18, 26–27].

Подытоживая свои рассуждения, основанные на теоретических и практических разработках, Арндт Трайндл отмечает: «Ничто не проходит на уровень разума (сознания), пока не пройдет эмоциональную оценку» [Traindl 2007: 36]. Сказанное даёт основание полагать, что эмотивный фактор оказывает влияние не только на консциентальную сферу человека, но и на выбор форм его поведения в мире. Другими словами, не только рациональная реальность полученного через вербальные конструкции знания определяет оценку, значимость и важность интерпретации полученных сообщений, но и эмотивная образность играет при этом свою важную, – если только не доминирующую, – роль как в самих когнитивных процессах, так и в регулятивных процессах поведения человека в мире.

Таким образом, созданные при помощи эмотивных дискурсивных практик факторы образности (образы) способны нивелировать систему сложившихся убеждений человека и действовать на него значительно сильнее, чем рефлексивное понимание им реальности.  Вероятнее всего, в этом и кроется успешность распространения вирусной меметичности, позволяющей человеку принимать фейковую реальность за настоящую.

Примем во внимание, что факторы эмоционального влияния способны не только нивелировать или даже отключать любое иное понимание и осмысление фактуальности (действительной реальности) как экзистенциального факта, но и способствовать также возможности осуществлять верификационную проверку на «истинность – ложность» распространяемых коммуникативных практик (сообщений, посланий). Выявление включённости этого фактора в социально — политическую практику различных сценариев жизни в современном глобальном мире может послужить отправной точкой для поиска и определения
сигналов-указателей, способных констатировать возможность проявления в семантическом объёме языковых посланий размытости веры в сам факт, утраты доверия к ссылкам на факт и фиксации скептической оценки его
(т.е. содержания) правдивости.

Уместно подчеркнуть ещё раз, что формирующийся или уже сформированный фактор эмоциональности (т.е. эмоциональной образности) способен настолько быстро проникать в матричную форму поведения человека, что потребуется употребить не только крайне убедительные аргументы, но и потратить значительное время для того, чтобы человек, захваченный фейковой эмоциональностью, поверил в авторитетное опровержение адресованных ему фейковых сообщений. Понятно также, что фейки или постправдивые сообщения эксплуатируют экзистенциональную матричные (паттерновые) формы языковых сообщений и, реплицируя (тиражируя, повторяя) себя, размещаются в устойчивых стереотипах привычного поведения, в устойчивых лекалах жизнедеятельности, а также в социальных предрассудках и даже в закреплённых типажах имиджевых форматов или сконструированных «вербальных мифах личности человека» [подробнее о «вирусной меметичности» и «вербальном мифе личности» см.: Романов 2011; 2016; Романов, Черепанова 1998: 112–179].

Очевидно, что общее понимание постправдивых или «фейковых» сообщений (вербально — коммуникативных практик, информационных посланий) можно свести к следующему заключению: фейковое сообщение (item: фейковая дискурсивная, коммуникативная практика) трактуется как сообщение, функционально-семантическое содержание которого либо совсем не опирается на референтную фактуальность (т.е. оно является или сконструированным, выдуманным коммуникативным продуктом вербальной дискурсии или «срежиссированным»
информационно — коммуникативным продуктом бенефициарного мифо- и миротворчества вербальных технологий), либо не связано с ним по причине различных – в том числе – и «осознанных», «бенефициарных», «срежиссированных» отклонений в виде подмены, рассогласований, ухода, неразличения, нивелирования и преднамеренной диффамации [подробнее см.: Романов 1988: 69–92; 2002: 58–66; 2020: 88–118].

Важно иметь в виду, что очерченный выше лимологический абрис дефиниции фейкового сообщения не претендует на исчерпывающую полноту понятия «фейк» как популярного в медиасреде и социо-коммуникативном пространстве феномена. Приведённая трактовка сущности фейкового сообщения лишь в некоторой степени свидетельствует о попытке перевести внимание исследователей на коммуникативно-функциональные
(прагма-целевые) и содержательные аспекты усреднённого понимания «фейковости», которые (аспекты) не учитываются разработчиками тех или иных типологий фейковых сообщений.

В этой связи уместно констатировать, что существует значительное количество подходов к анализу фейковых сообщений, в которых исследователи предлагают не только разнообразные определения самого феномена «фейк», но и примерные типологии фейковых сообщений. Примечательно, что в предложенных типологиях фейковых сообщений авторы чаще всего исходят из стратегии борьбы с фейками и опираются, прежде всего, на те существенные факторы, которые обусловлены технологиями распознавания фейковых посланий и продиктованы приёмами борьбы с распространением «постправдивых», ложных, сфабрикованных или «срежиссированных» сообщений.

Вместе с тем следует обратить внимание на то, что ряд исследователей не причисляет ошибочную информацию («misinformation») к разряду фейков [Becker 2002: 35]. Больше того, в ряде работ даже предлагается подходить к определению фейковых посланий не с позиции их создателя и отправителя (распространителя) конкретных фейковых сообщений, а только с позиции потребителей информационных потоков, в которые потребители всё равно включаются непроизвольным образом и участвуют в распространении заранее «сконструированных» сообщений, новостей, репортажей, то есть они уже поневоле становятся репродуцентами таких постправдивых сообщений [ср.: Кастельс 2016; Романов, Романова 2017; 2018; 2020; 2024].

 

Литература 

1. Андреева Г.М. Социальная психология. Учебник. – М.: Изд-во МГУ им. М.В. Ломоносова, 1988. – 432 с.
2. Бехтерев В.М. Объективная психология. Монография. – М.: Наука, 1991. – 480 с.
3. Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. Монография. – М.: Наука, 1994. – 400 с.
4. Кастельс М. Власть коммуникации: учеб. пособие. – М.: Изд. Дом Высшей школы экономики, 2016. – 564 с.
5. Летов О.В. Проблема научной объективности в постпозитивистской философии // Вопросы философии. – 2012, № 12. – С. 57–62.
6. Малышева Е.В. Медийный контент как фактор формирования инфосферы общества // Трансформация медицинского образования в цифровую эпоху: материалы IV Общероссийской конференции с международным участием «Неделя медицинского образования – 2023» (Москва, 3–7 апреля 2023 года). – М.: Сеченовский ун-т, 2023. – С. 411.
7. Малышева Е.В. Специфика формирования «вирусного» контента сетевой коммуникации // Современная филологическая наука: достижения и инновации: сборник материалов Международного симпозиума.
   Иваново, 23-25 мая 2024 г. – Иваново: Иван. гос. ун-т, 2024. – С. 296–304.
8. Мыскин С.В., Тарасов Е.Ф. К постановке проблемы патогенного текста // Материалы международной междисциплинарной научной конференции «Лингвистика первой четверти ХХI века: Тенденции, итоги и перспективы (г. Тверь, 12-13 октября 2023 г.). Отв. ред. А.А. Романов. – Тверь: Тверской гос. ун-т, 2023. – С. 306–309.
9. Мыскин С.В., Тарасов Е.Ф. Концепция паталогии языковой личности // Лингвистика первой четверти ХХI века: Тенденции, итоги и перспективы: коллективная монография. Под ред. А.А. Романова. – М.: ФЛИНТА,
   – 43–56.
10. Мыскин С.В., Тарасов Е.Ф., Пильгун М.А. Методы контент-анализа инновационного потенциала научных текстов педагогической и психолого-педагогической направленности [Электронный ресурс] // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. – 2020, № 2. – С. 1–20. Режим доступа: http://www.tverlingua.ru (дата обращения 25.11.2025).
11. Нистратов А.А., Ощепкова Е.С., Тарасов Е.Ф. Феноменология восприятия речевых сообщений [Электронный ресурс] // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. – 2020, № 3. – С.1–22. Режим доступа: tverlingua.ru (дата обращения 23.11.2025).
12. Розенгрен М. К вопросу о doxa: эпистемология «новой риторики»
    // Вопросы философии. – 2012, № 6. – С. 63–72.
13. Романов А.А. Системный анализ регулятивных средств диалогического общения. Монография. – М.: Ин-т языкознания АН СССР; Калининский СХИ, 1988. – 183 с.
14. Романов А.А. Грамматика деловых бесед. Монография. – Тверь: Фамилия, 1995. – 240 с. с. 156–163.
15. Романов А.А. Политическая лингвистика. Монография. – Москва — Тверь: Ин-т языкознания РАН; Тверской гос. ун-т, 2002. – 191 с.
16. Романов А.А. Мемезис перформативного знания о функционировании естественно-языковых практик [Электронный ресурс]
    // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. – 2011, № 2. – С. 66–71. Режим доступа: www.tverlingua.ru (дата
    обращения 24.11.2025).
17. Романов А.А. «Окно дискурса» как регулятивный механизм распространения и внедрения “вирусной” информации: два подхода к проблеме // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. – 2016, № 4 (42). – С. 1–35. Режим доступа: www.tverlingua.ru; (дата обращения 4.11.2025 ).
18. Романов А.А. Лингвопрагматическая модель речевого управления диалогом: системный анализ с примерами из русского и немецкого
    языков. – М.: ЛЕНАНД, 2020. – 264 с.
19. Романов А.А., Романова Л.А. Функциональная специфика «веерного сдвига» окна дискурса в информационно-консциентальной кампании [Электронный ресурс] // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. – 2017, № 3. – С. 1–39. Режим доступа: www.tverlingua.ru (дата обращения 22.11.2025).
20. Романов А.А., Романова Л.А. Фейковая дискурсия и контрдискурсия в консциентальном противостоянии // Русский язык и литература в профессиональной коммуникации и мультикультурном пространстве: материалы Междунар. научн.-практ. конф. – М.: Изд-во «Перо»; Саратов: Амирант, 2018. – С. 284–289.
21. Романов А.А., Романова Л.А. Фейк vs факт в информационной борьбе за репутационный капитал // Цифровизация в АПК: технологические ресурсы, новые возможности и вызовы времени: Сб. научн. тр. по материалам Междунар. научн.-практ. конф. 11-13 февраля 2020 г. – Тверь: Тверская ГСХА, 2020. – С. 441–446.
22. Романов А.А., Романова Л.А. Агональная эристика политической рэп-дискурсии: типовые разновидности, функции и сущностные характеристики. Монография. –  М.:  ФЛИНТА, 2024. – 360 с.
23. Романов А.А., Романова Л.А., Морозова О.Н. Конструирование медийных смыслов информационного противостояния // Функциональная лингвистика: VII Междунар. Крымский лингвистический конгресс «Язык и мир». Ялта, 5-8 октября, 2015. Сб. научн. докл. – Симферополь: ООО «Форма», 2015. – С. 284–287.
24. Романов А.А., Романова Л.А., Федосеева Е.Г. Перформативные ритуальные акты сакральной коммуникации. Монография. – М.: Ин-т языкознания РАН; Тверская ГСХА, 2013. – 241с.
25. Романов А.А., Черепанова И.Ю. Языковая суггестия в предвыборной коммуникации. Монография. – Тверь: ГЕРС, 1998. – 205 с.
26. Субботский Е.В. Разум в паутине: магическая манипуляция сознанием и противодействие ей // Психологическая газета.08.2022 г.
27. Тарасов Е.Ф. Речевое воздействие: достижения и перспективы исследования // Язык как средство идеологического
    воздействия. – М.: ИНИОН, 1983. – 11–26.
28. Тарасов Е.Ф. Предисловие // Исследование речевого мышления в психолингвистике: коллективная монография. Отв. ред.
    Е.Ф. Тарасов. – М.: Наука, 1985. – С. 4–7.
29. Тарасов А.Е., Тарасов Е.Ф. Удалённая работа в коронавирусную эпоху: история, проблемы и перспективы [Электронный ресурс] // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал. – 2020,
    № 4. – С. 238–266. Режим доступа: tverlingua.ru (дата обращения 23.11.2025).
30. Тарасов Е.Ф. Теория речевой деятельности и когнитивная лингвистика: опыт сопоставления // Дискурс в социокультурном пространстве: Коммуникативные механизмы и ментальные структуры его репрезентации: сб. научн. трудов к юбилею проф. А.А. Романова. – М.: ФЛИНТА, 2021. – С. 125–132.
31. Becker K. Tactical Reality Dictionary. Cultural Intelligence and Social Control, – Vienna: Selene, 2002. – 128 p.
32. Traindl A. Neuromarketing. Die innovative Visualisierung von Emotionen. –Wien: Trauner Verlag, 2007. – 128 S.

 

References

1. Andreeva G.M. Sotsial’naya psikhologiya [Social psychology]. Textbook. Moscow: Moscow State University Publ., 1988. 432 p.​
2. Bekhterev V.M. Ob”ektivnaya psikhologiya [Objective psychology]. Moscow: Nauka, 1991. 480 p.​
3. Bekhterev V.M. Izbrannye raboty po sotsial’noi psikhologii [Selected works on social psychology]. Moscow: Nauka, 1994. 400 p.​
4. Kastel’s M. Vlast’ kommunikatsii [Communication power]. Textbook. Moscow: Higher School of Economics Publ. House, 2016. 564 p.​
5. Letov O.V. Problema nauchnoi ob”ektivnosti v postpozitivistskoi filosofii [The problem of scientific objectivity in post‑positivist philosophy]. Voprosy filosofii, 2012, no. 12, pp. 57–62.​
6. Malysheva E.V. Mediinyi kontent kak faktor formirovaniya infosfery obshchestva [Media content as a factor in forming the information sphere of society]. In: Transformatsiya meditsinskogo obrazovaniya v tsifrovuyu epokhu: materialy IV Obshcherossiiskoi konferentsii s mezhdunarodnym uchastiem «Nedelya meditsinskogo obrazovaniya – 2023» (Moscow, 3–7 April 2023). Moscow: Sechenov University, 2023, p. 411.​
7. Malysheva E.V. Spetsifika formirovaniya «virusnogo» kontenta setevoi kommunikatsii [Specifics of forming “viral” content in network communication]. In: Sovremennaya filologicheskaya nauka: dostizheniya i innovatsii: sbornik materialov Mezhdunarodnogo simpoziuma, Ivanovo, 23–25 May 2024. Ivanovo: Ivanovo State University, 2024, pp. 296–304.​
8. Myskyn S.V., Tarasov E.F. K postanovke problemy patogennogo teksta [On posing the problem of a pathogenic text]. In: Lingvistika pervoi chetverti XXI veka: tendentsii, itogi i perspektivy: materialy mezhdunar. mezhdistsipl. nauch. konf. (Tver’, 12–13 October 2023). Ed. by A.A. Romanov. Tver’: Tver State University, 2023, pp. 306–309.​
9. Myskyn S.V., Tarasov E.F. Kontseptsiya patologii yazykovoi lichnosti [The concept of pathology of linguistic personality]. In: Lingvistika pervoi chetverti XXI veka: tendentsii, itogi i perspektivy: kollektivnaya monografiya. by A.A. Romanov. Moscow: FLINTA, 2024, pp. 43–56.​
10. Myskyn S.V., Tarasov E.F., Pil’gun M.A. Metody kontent-analiza innovatsionnogo potentsiala nauchnykh tekstov pedagogicheskoi i psikhologo‑pedagogicheskoi napravlennosti [Methods of content analysis of the innovation potential of scientific texts in pedagogy and educational psychology]. Mir lingvistiki i kommunikatsii: elektronnyi nauchnyi zhurnal, 2020, no. 2, pp. 1–20. Available at: http://www.tverlingua.ru(accessed 25.11.2025).​
11. Nistratov A.A., Oshchepkova E.S., Tarasov E.F. Fenomenologiya vospriyatiya rechevykh soobshchenii [Phenomenology of speech message perception]. Mir lingvistiki i kommunikatsii: elektronnyi nauchnyi zhurnal, 2020, no. 3, pp. 1–22. Available at: http://www.tverlingua.ru(accessed 23.11.2025).​
12. Rosengren M. K voprosu o doxa: epistemologiya «novoi ritoriki» [On the question of doxa: the epistemology of the “new rhetoric”]. Voprosy filosofii, 2012, no. 6, pp. 63–72.​
13. Romanov A.A. Sistemnyi analiz regulyativnykh sredstv dialogicheskogo obshcheniya [System analysis of regulatory means of dialogic communication]. Monograph. Moscow: Institute of Linguistics, USSR Academy of Sciences; Kalinin Agricultural Institute, 1988. 183 p.​
14. Romanov A.A. Grammatika delovykh besed [Grammar of business conversations]. Tver’: Familiya, 1995. 240 p.​
15. Romanov A.A. Politicheskaya lingvistika [Political linguistics]. Monograph. Moscow – Tver’: Institute of Linguistics RAS; Tver State
    University, 2002. 191 p.​
16. Romanov A.A. Memezis performativnogo znaniya o funktsionirovanii estestvenno‑yazykovykh praktik [Mimesis of performative knowledge about the functioning of natural‑language practices]. Mir lingvistiki i kommunikatsii: elektronnyi nauchnyi zhurnal, 2011, no. 2, pp. 66–71. Available at: http://www.tverlingua.ru(accessed 24.11.2025).​
17. Romanov A.A. «Okno diskursa» kak regulyativnyi mekhanizm rasprostraneniya i vnedreniya “virusnoi” informatsii: dva podkhoda k probleme [“Discourse window” as a regulatory mechanism for spreading and implementing “viral” information: two approaches to the problem]. Mir lingvistiki i kommunikatsii: elektronnyi nauchnyi zhurnal, 2016, no. 4 (42), pp. 1–35. Available at: http://www.tverlingua.ru(accessed 04.11.2025).​
18. Romanov A.A. Lingvopragmaticheskaya model’ rechevogo upravleniya dialogom: sistemnyi analiz s primerami iz russkogo i nemetskogo yazykov [Linguo‑pragmatic model of speech control of dialogue: a system analysis with examples from Russian and German]. Moscow: LENAND, 2020. 264 p.​
19. Romanov A.A., Romanova L.A. Funktsional’naya spetsifika «veernogo sdviga» okna diskursa v informatsionno‑konsciential’noi kampanii [Functional specificity of the “fan shift” of the discourse window in an informational‑consciental campaign]. Mir lingvistiki i kommunikatsii: elektronnyi nauchnyi zhurnal, 2017, no. 3, pp. 1–39. Available at: http://www.tverlingua.ru(accessed 22.11.2025).​
20. Romanov A.A., Romanova L.A. Feikovaia diskursiya i kontrdiskursiya v konsciential’nom protivostoyanii [Fake discourse and counter‑discourse in consciental confrontation]. In: Russkii yazyk i literatura v professional’noi kommunikatsii i mul’tikul’turnom prostranstve: materialy mezhdunar. nauch.-prakt. konf. Moscow: Pero; Saratov: Amiran, 2018, pp. 284–289.​
21. Romanov A.A., Romanova L.A. Feik vs fakt v informatsionnoi bor’be za reputatsionnyi kapital [Fake vs fact in the information struggle for reputational capital]. In: Tsifrovizatsiya v APK: tekhnologicheskie resursy, novye vozmozhnosti i vyzovy vremeni: sb. nauch. trudov po materialam mezhdunar. nauch.-prakt. konf. (11–13 February 2020). Tver’: Tver State Agricultural Academy, 2020, pp. 441–446.​
22. Romanov A.A., Romanova L.A. Agonal’naya eristika politicheskoi rep-diskursii: tipovye raznovidnosti, funktsii i sushchnostnye kharakteristiki [Agonal eristics of political rap discourse: typical varieties, functions and essential characteristics]. Moscow: FLINTA, 2024. 360 p.​
23. Romanov A.A., Romanova L.A., Morozova O.N. Konstruirovanie mediinykh smyslov informatsionnogo protivostoyaniya [Constructing media meanings of information confrontation]. In: Funktsional’naya lingvistika: VII Mezhdunar. Krymskii lingvisticheskii kongress «Yazyk i mir» (Yalta, 5–8 October 2015): sb. nauch. dokl. Simferopol’: Forma, 2015, pp. 284–287.​
24. Romanov A.A., Romanova L.A., Fedoseeva E.G. Performativnye ritual’nye akty sakral’noi kommunikatsii [Performative ritual acts of sacred communication]. Monograph. Moscow: Institute of Linguistics RAS; Tver State Agricultural Academy, 2013. 241 p.​
25. Romanov A.A., Cherepanova I.Yu. Yazykovaya suggestiya v predvybornoi kommunikatsii [Linguistic suggestion in pre‑election communication]. Tver’: GERS, 1998. 205 p.​
26. Subbotskii E.V. Razum v pautine: magicheskaya manipulyatsiya soznaniem i protivodeistvie ei [Mind in the web: magical manipulation of consciousness and counteraction to it]. Psikhologicheskaya gazeta, 18.08.2022. Available at: https://psy.su/feed/10239/(accessed 18.08.2025).​​
27. Tarasov E.F. Rechevoe vozdeistvie: dostizheniya i perspektivy issledovaniya [Speech influence: achievements and research prospects]. In: Yazyk kak sredstvo ideologicheskogo vozdeistviya. Moscow: INION, 1983, pp. 11–26.​
28. Tarasov E.F. Predislovie [Foreword]. In: Issledovanie rechevogo myshleniya v psikholingvistike: kollektivnaya monografiya. by E.F. Tarasov. Moscow: Nauka, 1985, pp. 4–7.​
29. Tarasov A.E., Tarasov E.F. Udalennaya rabota v koronavirusnuyu epokhu: istoriya, problemy i perspektivy [Remote work in the coronavirus era: history, problems and prospects]. Mir lingvistiki i kommunikatsii: elektronnyi nauchnyi zhurnal, 2020, no. 4, pp. 238–266. Available at: http://www.tverlingua.ru(accessed 23.11.2025).​
30. Tarasov E.F. Teoriya rechevoi deyatel’nosti i kognitivnaya lingvistika: opyt sopostavleniya [Theory of speech activity and cognitive linguistics: an attempt at comparison]. In: Diskurs v sotsiokul’turnom prostranstve: kommunikativnye mekhanizmy i mental’nye struktury ego reprezentatsii: sb. nauch. trudov k yubileyu prof. A.A. Romanova. Moscow: FLINTA, 2021, pp. 125–132.​
31. Becker K. Tactical Reality Dictionary. Cultural Intelligence and Social Control. Vienna: Selene, 2002. 128 p.​
32. Traindl A. Neuromarketing. Die innovative Visualisierung von Emotionen. Wien: Trauner Verlag, 2007. 128 S.​